Владимир Машошин – писатель, мистик, поэт…
https://avtor-vm.ru

Роман “Урфин”

Глава 2

Будто спрятанные от людских глаз в центре пролетарского района обособились больничные корпуса.

Добротные здания старой постройки соединяются: между вторым этажом гинекологии и онкологии растянулся надземный переход, главный корпус к тем же отделениям протянул подземные туннели.

Трехэтажный роддом благоразумно отбросил связи с больными и возвышается отдельно, а чуть дальше среди густой зелени скрывается морг.

Местами переходящий в кирпичную стену, кованый двухметровый забор окружает больничный двор. На территории пышно зеленеют кусты и деревья, лучиками тянутся асфальтовые дорожки, течет особая жизнь.

Огороженный комплекс называется больничным городком.

Сюда не стремятся добровольно, а привозит скорая помощь, везут родственники или сами больные, потеряв надежду на чудо, ковыляют до приемного покоя. Здесь редко увидишь улыбку, лица озабоченные нередко испуганные. Болезнь, выползая наружу, загоняет людей в больничные палаты. Стены пахнут хлорамином, вдоль коридоров струится тревожный шепот, шуршат белые халаты.

Будто онемевшие плакальщицы, напоминая прохожим, что никому не избежать судьбы, четыре мрачных здания выглядывают из-за ограды. Невольным жителем городка может оказаться любой.

Стараясь отвлечься от лечебных будней, больные гуляют по серым дорожкам, взгляд радуется цветущему виду деревьев, сами собой складываются планы на будущее… лишь бы случайно не упереться в приземистое одноэтажное здание – больничный морг. При виде мертвецкой смолкают голоса, отводятся взгляды, испуганные пациенты торопливо уходят.

Чтобы истребить унылость, год назад корпуса покрасили яркими красками. Не помогло.

Теперь больничный городок выглядит хуже, чем раньше, словно убийца нацепил клоунский наряд и зазывает прохожих. Хорошо, что краска посерела, кое-где облупилась, пара лет и комплекс вернется к прежнему виду.

Впрочем, старожилы уверяют, будто корпуса от самой постройки выглядят мрачно, а некоторых людей даже сводят с ума.

Любой человек, оказавшийся внутри, испытывает тревогу, начинает хандрить, особо впечатлительные больные жалуются на ужасные видения.

Медицинские работники тоже нередко испытывают непонятный страх, больничная атмосфера угнетает, частые увольнения – обычное дело.

Старики верят, что эти беды из-за строителей.

Городок строили заключенные и еще живы те, кто помнит о случившейся трагедии.

Подсобник Кирюха, заросший вечно пьяный старикашка, клянется, будто знает всю историю. Кирюха уверяет, что произошло несчастье, когда он, будучи тогда молодым парнем, работал электриком.

Так ли это точно неизвестно, но рассказ подсобника полон стольких деталей и таких мелких подробностей, что похож на правду…

Наступил 1961 год, строительство больничного комплекса только началось.

Заключенных пригоняли из ближайших лагерей, весь день кипела работа, а к вечеру колонны возвращались в зону.

Примерно тогда с далекого севера прислали уже немолодого начальника стройки – Ухватова Сергея Кирилловича. Ходили слухи, что когда-то он руководил особым лагерем, а после закрытия, из-за крутости нрава, кочевал по стране.

Коренастый широколицый начальник развил бурную деятельность.

Не считая заключенных людьми, он истребил поблажки. Не выполнил дневную норму? Лишаешься пайка. Нарушил правила? Садись в карцер… имелись и другие способы устрашения.

«Зэк – враг, а врагов следует уничтожать…» – подчиненным напоминал Сергей Кириллович.

Хват, так начальника прозвали заключенные, развернулся широко.

С опережением графика велась стройка, квартира Ухватова блестела после нового ремонта, тюремные рабы: сверлили, строгали, точили нужные вещи.

Частенько Сергей Кириллович на стройке появлялся неожиданно, под жестким взглядом невольники вздрагивали, и всегда находились виноватые.

Иногда начальник привозил дочь – Любовь Сергеевну стройную девицу лет шестнадцати с каштановыми волосами и надменным взглядом. Отец водил девушку по стройке, она смотрела во все глаза, заключенные строились, рапортовали: за что осуждены и сколько осталось. Морща носик от грубых запахов, Люба держалась важно.

Узники подобострастно улыбались, но за спиной Ухватовых сверкали злобные взгляды.

Хват жесток, стоит ему только заподозрить враждебность и зэку жить останется недолго. Тяжелая работа быстро загоняет в могилу.

Отчасти по причине жестокости, а отчасти по производственной необходимости, бывшего начальника особлага «Горный», переводили с места на место. Все-таки Сергей Кириллович ценный работник, старый партиец, верный коммунист. Такими кадрами не разбрасываются, конечно, случались перегибы, однако, где бы Ухватов ни оказался, поставленные партией планы выполнялись в срок.

Зэки контингент трудный и потому глаза начальства на многое закрывались, жестокость неизбежна, когда обостренно классовое чувство.

Прибыл Хват среди зимы, когда закладывались фундаменты и рылись подземные переходы. Неизвестно почему, но русские строители предпочитают зимой работать на улице, а летом задыхаться в недрах помещений.

Через шесть месяцев ударного труда, бетонные коробки зданий поднялись, и работа кипела внутри.

Жарким июльским днем, желая застать отца, Люба пришла на стройку. Ее волосы каштановым водопадом спускались на плечи, ситцевое платье подчеркивало привлекательность молодого тела, гордо блестел над грудью комсомольский значок.

Водимая отцом она много раз бродила между куч строительного хлама, отмеченные номерами рабочие неизменно улыбались, звенящей струной тянулись солдаты охраны.

Тайком Люба представляла себя графиней, она шествует, блистая красотой и молодостью, а вокруг расступаются многочисленные холопы. Недостойные мысли для комсомолки, но что делать, если они приходят? Вспоминаются романы о смелых рыцарях, придворных интригах, возникают образы роскошных красавиц томящихся от любви…

Люба никогда не задумывалась, что испытывают согнувшиеся под гнетом бесправия грязные люди. Да и возможно ли, чтобы подобные существа чувствовали? Они лишь пешки, серая массовка ее театра воображения.

Возле главного корпуса Ухватова остановилась, обычно вход охранял солдат, но охранник ушел.

«С отцом внутри», – подумала она.

Ее стройные ножки, увенчанные серыми сандалиями, весело затопали по ступенькам, на крыльце Люба оглянулась. Солнце слепило, дышалось легко, щекотал ноздри запах травы и мокрой глины, мирно щебетали птички.

Вдалеке, словно стайка муравьев, черная группа людей тащит длинную балку, под тяжестью ноши фигуры согнулись, мелко переступают их ноги. Справа взревел экскаватор, Ухватова испуганно вздрогнула.

Из недр здания пахнуло цементом и опилками, Люба брезгливо сморщила носик и шагнула внутрь…

Хватились Любы тем же вечером, когда она не вернулась домой. Первым делом обошли знакомых подруг, посетили места, где Ухватова могла появиться, безрезультатно, после обеда Любу никто не видел.

Поиски велись пять дней.

Мать Любы, Ольга Викторовна, маленькая черноволосая женщина, бессмысленно глядя сквозь стену, сидела и раскачивалась, пальцы схватили тронутые сединой волосы, заплаканное лицо постарело. Дочь единственный ребенок, больше детей она не могла иметь, и теперь, когда девочка выросла, Любаши не стало. Материнское сердце рвалось на части, Ольга Викторовна отказывалась верить, рвался наружу глухой протяжный вой, невыносимая боль терзала душу.

Ухватов ходил мрачный, лицо посерело, взгляд подозрительно рыскал кругом. Отец делал что мог: допрашивал солдат, прочесал объекты, разослал ориентировки и уж конечно, поднял на ноги милицию. Без толку, дочь пропала. Поначалу верил – найдется! Однако дни шли, а вместе с ними, словно черный весенний снег, таяла надежда увидеть дочь живой.

Ухватову припомнился старик-бунтарь, что мог «видеть». Сейчас пригодился бы его талант, и теперь, Ухватов многое бы простил, на многое бы закрыл глаза, только бы Любаша вернулась, но старик канул в безымянной могиле. К горлу подкатывал тугой ком, глаза блестели влагой.

Недоброжелатели шептались, будто не выдержав мук, Хват пошел к ведьме. На окраине города одиноко торчал покосившейся домик, там, среди одинокой бедности, жила ведунья. Одним взглядом бабка могла навести порчу, так, что даже бравые атеисты и красноармейцы обходили ее лачугу стороной. Поговаривали, что измученный горем отец, туда отправился тайком.

Так оно или нет, никто не знает.

Но на шестой день Ухватов сам нашел дочь.

Начальник, словно ураган, влетел в конвойную комнату, подхватил четырех бойцов, команда заняла кузов грузовика, машина поспешно тронулась.

Возле стройки грузовик остановился, Ухватов спрыгнул.

Угрюмый отец торопливо шел к главному корпусу, одним прыжком взлетел на крыльцо, солдаты еле поспевали.

Спускаясь в подвал, сапоги затопали по ступенькам лестницы, припорошенная пылью на полу валялась кувалда, Хват подхватил инструмент, конвойные переглянулись.

Многочисленные шаги подхватывались эхом и гулко разбегались под землей. Тусклые лампочки не находя сил бороться с темнотой, лишь порождали причудливые тени.

Ухватов замедлил шаг, его левая рука поднялась, правая крепче стиснула кувалду, он прислушался.

Дальше, словно опасаясь разбудить дикого зверя, крались осторожно.

Из темноты выплыла стена, туннель закончился, Ухватов удивленно оглянулся, потом его взгляд вновь уперся в тупик.

– Нееет!! –  глаза страшно выпучились, лицо побагровело, начальник заорал.

Конвойные вздрогнули, дула автоматов поднялись.

– Будь ты проклята! – завопил Ухватов.

Кувалда взлетела, ее увесистый набалдашник глухо ударил стену, посыпалась штукатурка. Рука замахивалась, стальной прямоугольник крушил, разлеталась пыль, серые безобразные выбоины оставались на стенах. Грудь начальника лихорадочно вздымалась, губы сыпали проклятья, бешеный взор блуждал.

На всякий случай солдаты отступили назад и молча наблюдали.

– Будь… – с треском пробив фанеру, кувалда застряла.

Кусок стены оказался муляжом, за фанерной перегородкой скрывается проход.

Нога начальника усиленная тяжелым кирзовым сапогом врезалась в перегородку, фанера отошла. Он пнул сильнее, кувалда пробила еще одну дыру, начальник пинал, бил рукой и кувалдой, словно брызги, разлетались фанерные щепки. Перегородка вылетела, Ухватов устремился вперед.

Проход заполняла непроницаемая тьма, брызгая искрами, чиркнула зажигалка, огонек вспыхнул и осветил цементные стены. Под сапогами хрустит строительный мусор, вокруг пламени кружится пыльный туман.

Коридор уходит глубоко во тьму, метров через пятнадцать Ухватов заметил белое пятно двери.

Он потянул ручку, заперто.

Пламя зажигалки взлетело над головой, Ухватов огляделся, из кучи мусора торчит кусок арматуры.

– Посвети, – отдавая зажигалку солдату, приказал начальник.

Кувалда плюхнулась на пол, разваливая пыльную кучу, дрожащие руки торопливо вытащили арматурный обрубок.

Железка вонзилась в дверную щель, Ухватов надавил, дерево затрещало, но дверь выдержала.

Он навалился всем весом, замок с треском вывернулся, дверные петли скрипнули.

Взору открылась пустая комната, на полу свалена куча тряпья, угол занимает ведро, в нос ударил едкий запах экскрементов.

– Что это?!!

– Как?!

– Мы же сто раз проверяли??  – зашептались конвойные.

Удивленный шепот метался по пустой комнате, вдоль стен плясали неровные отсветы пламени.

Из-под тряпичной кучи раздался стон, куча шевельнулась.

Начальник и солдаты замерли.

Из груды тряпок вынырнула белая рука, грязная телогрейка съехала, открылось голое женское тело.

Слабый мерцающий свет выхватил обнаженную девушку. Заплывшие глаза превратились в щелки, разбитые губы припухли, густо покрывают кожу ссадины и синяки. Темнеющие широкими кружками сосков, белые груди испещрены, словно язвами, круглыми точками, кое-где виднеются следы от зубов.

Девушка застонала, ее ладошка прикрыла глаза, колени согнулись, широко раздвинулись ноги.

Челюсть Ухватова отвисла, брови взлетели верх, глаза округлились, руки затряслись. Люба, его маленькая Любаша, смысл и радость всей жизни, лежала на цементном полу истерзанная, но живая! Живая!!

Отец метнулся к дочери.

Солдат выронил зажигалку, металл звякнул, пламя потухло, непроницаемая тьма ослепила.

– Свет! –  нечеловеческим голосом, заорал Ухватов.

Конвойные засуетились, прозвучало ругательство, лязгнул автомат, веером рассыпались искры.

Огонь вспыхнул, вдоль стен вновь побежали тени.

Накрыв дочь телогрейкой, отец сгреб ее в охапку, его губы поминутно целовали каштановые волосы. Стоя на коленях, Ухватов прижимал девочку к груди, Люба стонала.

Солдаты переглянулись, один выскочил из комнаты и гулко застучал сапогами по коридору.

Остальные молча вышли и прикрыли дверь, вспыхнула спичка, зарделся огонек сигареты, затем еще один…

Прошел месяц.

Врачи сделали, что могли, Люба шла на поправку.

Следствие выявило троих виновных, зэки похитили девушку и периодически насиловали.

Виновники получили высшую меру наказания – расстрел.

Когда первая радость прошла, Ухватов вновь помрачнел. Словно грозовая туча, готовая метнуть молнию, он пребывал в угрюмой задумчивости. Низко опущенная бульдожья голова нередко вскидывалась, пытаясь прочитать мысли, суровый взгляд пронзал окружающих.

Расследование закончено, виновники найдены и сурово наказаны, но Ухватов не верил, что виноваты лишь трое.

Каждый день объект посещала сотня человек, только главный корпус обслуживался тридцатью зэками! Как могли они не видеть, не знать?..

Ухватов замечал насмешливые взгляды, за его спиной раздавался презрительный шепот, несчастный отец хмурился и скрипел зубами. Иногда, пытаясь заметить обидчиков, он резко оборачивался… кто?!!

Прорастало ужасное осознание, что большинство этих нелюдей терзали его девочку. Ухватов приходил в бешенство, изматывал заключенных работой, оглушал карцером, сковывал наручниками… ничего не помогало…

Уединенно, между первым и четвертым корпусом, располагалось приземистое одноэтажно здание, по проекту – больничный морг, однако строение временно использовалось как склад ГСМ. В конце сентября на склад привезли большую партию горюче-смазочных материалов, разгружали приезжие и, как водится, без всякой сортировки забили хранилище под завязку.

Керосиновые бочки заложены емкостями с краской, тут же, беспорядочной горой навалены баки заполненные соляркой, рядом нагромождены ведра солидола и масляные канистры, горюче-смазочному лабазу требуется сортировка.

Для работы Ухватов выбрал тех самых строителей, что отличились на отделке главного корпуса,  не забыл он добавить и нескольких посторонних, чьи насмешливые взгляды успел поймать. Всего сорок шесть человек.

Ранним осенним утром, сопровождаемая двумя автоматчиками, колонна подошла к будущему моргу.

Свежий ветерок кружил желтые листочки, чистый прохладный воздух бодрил.

Заключенные, подгоняемые конвоем, вошли внутрь, от резкого запаха у многих прослезились глаза. Складская утроба наполнилась матерными проклятьями, загрохотало ведро, крыша вздрогнула под напором дружного гогота.

Кутаясь в тонкие шинели, автоматчики сторожили вход.

Будто из-под земли появился сам Ухватов, набежал как осенняя непогода и приказал следовать к третьему корпусу.

Один солдатик козырнул и побежал выполнять, второй не двигался.

Встретив сопротивление, Ухватов поглядел мрачно.

– Выполнять! – зло скомандовал он.

– Разрешите обратиться? – солдат смотрел решительно.

– Разрешаю, – усталым голосом сказал Ухватов.

– Не могу выполнить приказ!

Начальник вопросительно приподнял брови.

– Не могу оставить конвоируемых лиц! – отчеканил солдат.

Из складского проема, чуть пригнувшись, выпорхнул худенький зэк, не разгибаясь, подбежал ближе и остановился ожидая.

– Тебе чего? – сердито спросил Ухватов.

– Темно, нам бы свету… гражданин начальник… – не поднимая взгляда, пояснил заключенный.

– Иди, сейчас все будет.

Зэк побежал обратно, а Ухватов тяжелый взор перевел на солдатика.

– Ответь мне, я могу выполнять обязанности конвойного?

– Так точно, можете! – не задумываясь, подтвердил автоматчик.

– Ну так вот, я заступаю на твое место, а ты, бегом выполнять приказ, вернешься, доложишь! – сталью зазвенел голос начальника.

Паренек потупился, тревожно забегали его глаза, пальцы сжали автомат.

– Беегом марш!! – взревел Ухватов.

Солдатик вздрогнул, ладонь козырнула, удаляясь, затопали сапоги.

Оставшись один, Ухватов приблизился к складской двери, внутри мелькали фигуры, нестройными волнами гудели голоса.

Начальник задумчиво погладил крепкий дверной косяк, его пальцы коснулись распахнутого висячего замка, словно прыгая со скалы, он резко захлопнул дверь, запорная дуга скользнула в проушины, механизм замка щелкнул.

– Будет вам свет!.. Все вам будет!.. – зло прошептал Ухватов.

Его глаза лихорадочно блестели, рот судорожно скалился, скрюченный толстый палец навис над выключателем.

Еле заметное движение выключателя и внутри бухнуло, сразу несколько человек испуганно вскрикнули, из-под двери потянуло гарью.

Жалобным хором нарастали нестройные крики, запертая дверь вздрогнула, зазвенело разбитое стекло, из окна жирным столбом повалил черный дым. Среди мажущего копотью облака мелькали руки, пальцы отчаянно хватали решетку.

Будто ангел смерти, Ухватов торжественно отошел на десяток шагов и заворожено наблюдал.

– А-а-а!.. – вопили сразу несколько голосов. – Пожар!!

– Помогите!.. – жалобно молили другие.

Дымный столб ширился, копоть густо поднималась вверх, в оконном проеме вместо рук показались языки пламени. Когда жадное пламя коснулось живых людей, человеческие вопли обернулись животным визгом.

– Откройте!.. Да что же вы?! Нелюди!.. Фашисты!.. – надрывался и захлебывался визжащий голос.

Потемневшие глаза Ухватова отражали огненные всполохи, усмешка кривила губы, затаив дыхание, он наблюдал.

Оранжевые языки вырвались из складских недр, огонь лизнул крышу, вопли стихли, нарастало гудение пожара.

Отовсюду бегут люди, словно развороченный муравейник, стройка ожила, человеческие фигуры мечутся со смыслом и без, лишь начальник сохраняет спокойствие.

Пожар оказался такой силы, что даже бетонные стены оплавились.

Приехавшие пожарные ничего, кроме оплавленных стен, спасти не сумели, тела сорока шести заключенных почти полностью сгорели, жалкие останки похоронили в братской могиле…

Здесь Кирюха добавляет рассказ о своем героическом поведении на пожаре, как рискуя жизнью, чуть было не спас заключенного. Вдохновленный собственным повествованием, подсобник подворачивает рукав и демонстрирует шрам. Уставившись мутным взглядом на собеседника, подвыпивший старикашка доказывает, что результат экспертизы – его заслуга. Как опытный электрик он сразу сказал: «Пожар возник из-за неисправной проводки».

Однако сказать по правде, именно эта часть рассказа самая сомнительная…

Следствие легко установило, что по служебной необходимости конвойные были отправлены на другой объект. Оставшись один, Ухватов, во избежание побега заключенных, предпочел запереть склад, пожар возник в результате короткого замыкания.

Конечно, начальник получил выговор даже строгий, но виновным его не признали, смерть зэков объяснили несчастным случаем.

После расследования Ухватов снова поднял голову, его взгляд обрел прежнюю уверенность, а на губах нет-нет да мелькала довольная улыбка.

Только долго торжествовать ему не удалось, через пару месяцев, после злосчастного пожара, Ухватов исчез.

Первое время надеялись что объявится, подали в розыск, опросили служащих, допросили заключенных – бесполезно, пропал Хват, будто вовсе не существовал.

Официальная версия перебрала множество вариантов и остановилась на том что: не выдержав личной трагедии, а так же массовой гибели людей, начальник строительства помешался. Вероятно, покинул город, возможно, потерял память или оказался пациентом дурдома. Увы, запросы, разосланные по психиатрическим клиникам, ничего не дали, равно как и объявление во всесоюзный розыск. Исчез суровый командир, словно в воду канул.

Лишь спустя несколько лет, пронесся по зоне слух, будто то ли в морге, то ли в подвале больницы, прежнего начальника замуровали живьем. Некий Краб с подельниками заманил Хвата, оглушил и забетонировал. Так уголовник отомстил за родного брата, что оказался среди сорока шести погибших.

Так оно или нет, трудно сказать, но слухи дошли до начальства.

Для проверки сплетен нужно было сломать часть действующей больницы, готовых взять ответственность не нашлось, потому, судьба Ухватова осталась неизвестной.

А больничный комплекс приобрел дурную славу.

Под крышами лечебных отделений происходят странные вещи, корпуса выглядят мрачно, тоскливая обреченность распространяется далеко.

Кто знает, быть может весь город, пропитался вечным проклятьем замученных душ? Никто не сравнивал числа преступлений до и после строительства, да и можно ли сравнивать разные времена и эпохи? Однако статистика утверждает, что жители города злее, чем в других местах, ссор тут происходит больше, а самым опасным считается рабочий район, где старой занозой чернеет больничный городок.

Скорее всего, именно об этом говорил загадочный старик, когда уверял Булата, что над городом повисла тьма.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

5
Отправить ответ

avatar
4 Цепочка комментария
1 Ответы по цепочке
0 Последователи
 
Популярнейший комментарий
Цепочка актуального комментария
5 Авторы комментариев
ДинаВаречка ДудороваnatalyaВладимирИлья Авторы недавних комментариев
  Подписаться  
новее старее большинство голосов
Уведомление о
Илья
Гость
Илья

Читать интересно,
Замечание по сайту – очень тяжело читать на ярко белом фоне, надо бы сделать фон для чтения – серенький или желтенький… или…

natalya
Участник

Отличная история!!!!

Варечка Дудорова
Участник

Клево ))

Дина
Гость
Дина

НРАВИТСЯ